БЛОКАДА ГЛАЗАМИ ОЧЕВИДЦЕВ

28.02.2007 в 00:00

На прошлой неделе по Первому каналу демонстрировали фильм о блокаде — «Ленинград». Как киноверсия об одной из самых трагических страниц истории стыкуется с реальностью, мы решили узнать, поговорив с двумя из 34 живущих сейчас в Челнах блокадниках. Мы не пытались анализировать с ними фильм, просто попросили их рассказать о том, как они пережили блокаду. Истории, которые они поведали, оказались гораздо страшнее кино.

ТРУПЫ СКЛАДЫВАЛИ
В СОСЕДНЕМ ДВОРЕ ГОРОЙ

Виктор Виноградов встретил войну 10-летним мальчишкой. Он жил с матерью и двумя старшими братьями в большой коммуналке на 12-й Красноармейской улице. Мать работала на мебельной фабрике, которая с началом войны переключилась на выпуск прикладов для винтовок и ящиков для снарядов. Старшего брата, которому исполнилось 15, незадолго до этого бабушка устроила учеником повара в столовую, где работала сама. Осенью к ним пришла родственница: «Собирайтесь, поедем в эвакуацию!» Мать легла на кровать и заплакала: «Куда я с тремя пацанами?» Из их коммуналки, где жили шесть семей, эвакуировалась лишь одна семья, да и те оставили пятнадцатилетнего сына приглядывать за вещами, и уехала еще одна девушка.
«Первое время еще было ничего, — вспоминает Виктор Иванович, — средний брат ездил за город собирать капустные листья, потом, когда сгорели Бадаевские склады с продовольствием, он сумел принести оттуда расплавившийся на пожаре сахар вперемежку с землей. Мать сварила эту смесь и ее клали в воду и пили вместо чая. В ноябре-декабре стало совсем тяжело — в городе начался настоящий голод. Мать и старший брат целыми днями работали, средний брат, чтобы получить хлеб на карточки, простаивал в очереди — на это уходил порой весь день. Меня мать не отпускала — боялась, что съедят, тогда по городу уже поползли слухи о людоедах. Летом 1942 года мы как-то случайно с мальчишками зашли в подвал полуразрушенного дома, где на двух колах висел котел и валялись человеческие кости».
Однажды, вспоминает Виктор Иванович, вместо хлеба на карточки выдали муку — горсть, не больше. Мать тогда сказала: «Вот это доедим и умрем. Все». «Я тогда заплакал, — говорит он, — а она строго прикрикнула: «Молчать!» «Я не знаю, как мы выжили, — недоумевает В. Виноградов, — может быть, потому что брат раз-два приносил из столовой картофельные очистки. Он работал не в простой столовой — их просто не осталось, а в столовой главного военкомата рядом с Исаакиевским собором на улице Гоголя, и там питались генералы — для них и картошку жарили, и котлеты делали».
Мама Виктора умерла 19 января 1942 года. Это был день, когда брат принес картофельные очистки из столовой и сварил из них суп. Она вернулась с работы поздно и от еды отказалась — видимо, у нее началась последняя стадия истощения, когда организм уже не принимает пищи и поедает сам себя. Спали, чтобы не замерзнуть, все вместе — поперек на кровати. Утром проснулись от крика старшего брата: «Мама, я проспал на работу. Меня же судить будут!» Его всегда будила мать, а в это утро она уже не смогла подняться и только шевелила губами, силясь что-то сказать. Младшего Виктора послали в соседний дом к теткам, одна из которых была родной сестрой матери, а другая ее двоюродной сестрой. Родная тетя ничем помочь племянникам уже не могла — она лежала неподвижная под ватным одеялом, поверх которого ползали крупные вши — они выползли наверх, потому что тело уже начало остывать. Двоюродная тетя единственное, что могла сделать, — наложила Вите черпачок каши.
Виктор просидел с мертвой матерью дома три дня, отгоняя крыс, потом братья отвезли труп туда, куда свозили всех умерших из окрестных домов — во двор ремесленного училища на соседней улице. Там уже высилась громадная гора трупов, завернутых в простыни. Весной специальные бригады на машинах-пятитонках свезли их на Пискаревское кладбище, где хоронили в траншеях в общей могиле.
В доме умерли почти все, кто остался — соседка с соседом практически в один день, потом другие соседи, мама друга Вити — Миши. Предпоследним умер Вова Быстров — после того как скончалась его мама, он уже не мог встать, чтобы идти за хлебом, одному выжить было практически невозможно. Потом также от голода умер Миша. В тот день его семнадцатилетняя сестра Настя, которая служила в народной дружине, принесла брату плитку столярного клея, но ему он уже не понадобился. Настя сварила клей и отдала Вите. Из оставшихся в блокаде шести семей, живших в их квартире, выжили лишь несколько человек — он с двумя братьями и Настя…
В марте стало чуть полегче — старший брат смог договориться отоваривать карточки в столовой — младших на них кормили обедами. Летом 1942 года Витю и среднего брата отправили в детдом у Балтийского вокзала, а в сентябре эвакуировали в Кемеровскую область. Старшего брата забрали на фронт. Так для них завершилась блокада.

САМОЕ СВЕТЛОЕ ВОСПОМИНАНИЕ —
ЭТО НОВОГОДНИЙ ПОДАРОК

Воспоминания о блокаде Евгении Ивановой менее трагичны, может быть, потому, что в начале войны она была совсем ребенком — ей было шесть лет. Папа, старший военный фельдшер, служил в начале 1941-го начальником санитарной части на границе с Эстонией, он погиб в августе 1941 года при перевозке раненных из Ориенбаума в Кронштадтский военно-морской госпиталь, но об этом Женя и ее мама узнали много позже.
Мама в мае 1941 года поехала с дочкой Женей в Кронштадт к сестрам в гости, и так получилось, что выехать оттуда назад к мужу после начала войны уже не смогла — у Жени случилась ангина, а через десять дней дорога из Ленинграда в Псков уже оказалась отрезанной. По правилам военного времени Кронштадт объявили крепостью, а поскольку у мамы не было кронштадтской прописки, ей не разрешили остаться в городе — пришлось ехать на другой берег, на Ориенбаумский пятачок, где ее поселили в дом, оставшийся пустым после депортации в самом начале войны карело-финнов. Женя осталась с тетей, двоюродной сестрой и бабушкой в Кронштадте. Им много раз предлагали эвакуироваться, но у бабушки, видимо, на нервной почве отнялись ноги, оставлять ее в госпитале не хотели, поэтому решено было никуда не ехать. Несмотря на то что Кронштадт, как и Ленинград, был в блокаде, в городе продолжал работать детский сад, куда в 1942-1943 годах ходила Женя с двоюродной сестрой. «Я не знаю, что это был за детский сад — может быть, единственный в городе. Там нас хоть как-то кормили, — вспоминает Евгения Алексеевна, — давали какую-то кашу, хлеб, супчик, какао. Муки голода я не испытывала, может быть, потому что относилась к детям, которых всегда кормят через силу».
Но говорить, что люди в Кронштадте не голодали, не приходится — все были на таком же, как в Ленинграде, пайке — 125 грамм хлеба для иждивенцев и 250 грамм для работающих. Старушка — соседка по коммуналке — от голода сошла с ума и все бродила в комнате, где жила Женя с тетей и бабушкой, в поисках чего-нибудь съестного. Мама Жени тоже была почти при смерти от голода — ее случайно спасли военные. Обходя дома, они обнаружили обессиленную женщину и начали ее подкармливать. Весточку от мамы за два года блокады Женя получила лишь однажды, воссоединиться им разрешили лишь в 1943 году.
Наиболее страшные воспоминания о блокаде у Евгении Алексеевны связаны с бомбежками, самые продолжительные из которых были в сентябре 1941-го — тогда они больше недели пряталась в бомбоубежище, а потом перестали — и слухами о людоедстве. «Но мы все равно гуляли, — вспоминает она. — Только зимой, выходя на улицу, сначала заглядывали во все закоулки. А летом, рассуждали мы, есть нас никто не станет — кругом полно травы. Еще один страшный случай был связан с убийством дочери знакомого нашей семьи, который работал начальником судоремонтного завода. Девушку на пороге дома зарубил топором какой-то человек. Причины мне неизвестны, скорее всего это было ограбление». Потом маленькой Жене долго снился красный силуэт человека с топором в окне.
Зима 1941-1942 годов выдалась в Ленинграде ужасно морозной — столбик термометра опускался до 41 градуса. По обочинам дорог лежали мертвые люди — хоронить зимой их было негде. Многие умирали не только из-за голода, но и холода. «Нас спасало то, что дом, в котором мы жили, был старой купеческой постройки, с толстыми кирпичными стенами. Топили его мы сначала дровяными запасами, а потом отходами каменного угля и щепой, оставшейся после того, как соседние деревянные дома снесла воздушная волна от мощного взрыва.
«Но, несмотря на все тяготы войны, — вспоминает Евгения Алексеевна, — в садике мы готовились к праздникам, разучивали песни и танцы — там был рояль, с довоенного времени остались марлевые костюмы. А на Новый год с 1942 на 1943 год нам даже выдали подарки — в подсиненных марлевых мешочках лежали мандарины, орехи, печенье и даже, кажется, настоящий шоколад. Я потом читала, что такие подарки детям дали и в Ленинграде. Представляете, голодные, обессиленные взрослые готовили их для малышей. Это было потрясающе».

На снимке: «Я до сих пор тоскую по матери, — говорит Виктор Иванович, — хотя мне уже за семьдесят и я теперь на тридцать шесть лет старше ее, умершей в возрасте сорок один год»

Ранее в рубрике:

Последние новости