Известный челнинский врач Исаак Беккер посвятил рассказ соприкоснувшимся с ковидом медикам

13.10.2020 в 16:51

Посвящается всем медикам, соприкоснувшимся с Ковидом.

Окончание сказки

— А что, листья уже распустились? – спрашивал дед глухим  голосом, шумно дыша сквозь респиратор. В этом защитном сооружении, его большая голова напоминала чушку порося, и, если бы не тяжесть состояния,  доктор Аксенов хохотал бы в голос.

—  Доктор, — вновь заговорил  дед, — расскажи мне, как там на воле? Поди, и березы уже сережки распустили, бабы уже лук на зелень в теплицы высадили. Эх, как неохота умирать  в такую-то пору!

— Да, что ты старый! Еще  повоюем, живы будем — не помрем! — ласковым голосом, погладив деда по ослабевшей руке,  проговорил доктор, собрался, было, уходить, да дед снова окликнул его. Нельзя было долго оставаться  в этом гнездилище заразы,  да одинокого деда, 82 лет, приговоренного злосчастным вирусом к смерти,  очень уж, было  жаль…

Дед Сергей,  как звали его свои, хотя по паспорту он был Петром, после возвращения из Испании, провел двухнедельный карантин в одном из обсерваторов, а  в последний день заболел, затемпературил и был  эвакуирован в эту больницу.    Он окончил восемь классов и   ПТУ, отличался крутым нравом  и хулиганистым поведением. При этом,  учителя  отмечали замечательные способности, погибающие втуне,   и осторожно прочили  успешное будущее. Частично эти прогнозы оправдались, и все последние годы развитого социализма  усатая физиономия героя соц.труда,  Петра IV,  как именовали его  друзья, украшала заводскую Доску почета. В девяностые  эти «Доски» канули в вечность, но люди-то остались. Но память о былых заслугах и «трудовых подвигах» на Каме, Волге, Енисее  осталась и будоражила умы наших сегодняшних юных ленивцев-ленинцев (надо же, всего одну букву поменять, и такой разный смысл!).

— Неужели вы на самом деле работали за двоих, троих и десятерых? – спрашивает сегодняшний десятиклассник с игривой  усмешкой   ветерана войны или труда, пришедшего   в школу по случаю Дня победы, — а ради чего?  — продолжает юноша.

Больших капиталов Петр Кузьмич не нажил, но уважением пользовался  всеобщим. Когда встал вопрос, кого командировать в Испанию, иные кандидатуры даже не обсуждались. На заводе, где Петр Кузьмич помогал испанцам, к нему прикрепили подопечного – юношу, 20 лет, кучерявого, с огромными темно-карими глазами, разболтанной походкой и постоянно насвистывающего  популярные шлягеры  эстрады.  Наш усталый работяга диву давался от напора молодой энергии:

— У нас таких не осталось! – говорил он и шутливыми подзатыльниками подстегивал трудовой энтузиазм подшефного. Юношу звали Луис. Кузьмич часто повторял:

— Мой   сейчас тореадора вам забабахает!

В начале  марта  Луис уговорил старика сходить на танцульки в  бунгало к одному местному  артисту-певцу, у которого перед домом имелась танцевальная веранда, где часто кучковалась  местная  молодежь. Там оба и подхватили заразу.   Юношу, как потом узнал Кузьмич, спустя три дня определили в больницу, а он успешно уехал домой и провел 13 дней в обсерваторе, а на 14-й день возвращения  загремел в только что открытый ковидный  госпиталь.

Кузьмич   въезжал в большой зал стационара на больничной каталке, словно в жерло котла на лопате бабы-Яги, где  его должны были заживо сварить. Сказать, что это был ад – ничего не сказать.  На соседней каталке катился сравнительно молодой парень, который дышал так, будто на плоской поверхности металлической каталки  сама по себе играет живая гармошка.  У отца нашего Кузьмича была двухрядка, которую тот растягивал на полметра, когда под хмельком играл на ступеньках колхозного клуба. Ребра у парня поднимались и опускались, межреберные мышцы втягивались внутрь, а изо рта выстреливала почти осязаемая струя воздуха, словно из жерла реактивного двигателя.

— Деточка, -0братился к докторше наш дед, — отдай аппарат этому мальчишке! Я в молодости служил водолазом на флоте, научился терпеть больше двух минут без воздуха, умею регулировать дыхание, так что живы будем – не помрем! А ему тяжко дается эта треклятая корона!

— На всех аппаратов хватит, поворачивайся на живот дедуля и воюй, как на фронте!

Но с каждым часом дышать становилось все тяжелее.

— Вот и я стал гармошкой, — вслух размышлял дед и  уже почти попрыгивал на койке, но прикусив губы, молчал. Поднимаясь и опускаясь, словно меха в кузнице, краем глаза он успел увидеть распускающуюся весеннюю  зелень, птах, распевающих  птичьи сонеты на ветках госпитальных деревьев и двух санитаров, несущих носилки с закрытым простынкой телом.

— Доживу ли до утра? — вслух прошептал Кузьмич и впал в  забытье…

А птицы в  утро первых дней мая   особенно  звонко заливались весенними песнями, по-летнему ярко светило майское солнце, мир погружался в весну,  жизнь продолжалась. Спустя пару часов дед очнулся и увидел перед собой  доктора в костюме космонавта.

— А что, листья уже распустились? – спрашивал дед глухим слабым голосом, шумно дыша сквозь респиратор. В этом защитном сооружении, его большая голова напоминала чушку порося, и, если бы не тяжесть состояния,  доктор Аксенов хохотал бы в голос.

После обмена любезностями, доктор задержался возле больного, успокоил деда и посидел с ним несколько лишних роковых минут, подхватив изрядную порцию коварного вируса

— Ну, отдыхай дедуля! – попрощался с Кузьмичем доктор, — кажется,  ты пошел на поправку, антикоагулянты свое дело сделали…

Аксенов работал в красной зоне уже почти месяц. В прошлой жизни это было отделением абдоминальной хирургии,  в котором Аксенов почти десяток лет потрошил животы молодых и старых, юных дам и зрелых бабуль, крепких мужичков и тонконогих юношей – всех, у кого внезапно заболевал живот,  и человек метался по квартире или сгибался в комочек,  пытаясь унять боль от нагноившегося аппендикса или желчного пузыря. В последние годы, внедрив лапароскопические  операции, Аксенов заметно облегчил  и свою долю, и судьбу сотен пациентов, прежде всего, с калькулезными холециститами, полипами желчного пузыря и иными недугами, где позволительно промедление в несколько дней или недель…

И вот уже больше месяца налаженная работа  была опрокинута навзничь, отделение заполонили совсем иные больные, невидимая беда витала не только в воздухе, но расползалась по стенам, оседала на спинках коек, дверных ручках, халатах докторов, на их лицах, руках и даже  обуви. Потребовалось перестроиться в течение нескольких дней и даже часов. Постоянное общение с угрозой заставило Аксенова отказаться от недолгих походов домой, что ему поначалу очень понравилось.

Он был женат уже десять лет, души не чаял в доченьке Светланке, баловал ее  к  неудовольствию матери, за что получал регулярно подзатыльники и воспитательные ликбезы. Жена, Марина, окончив педагогический и трудясь в одном из лучших лицеев города, постепенно сотворила из домашнего очага филиал педагогического университета, для одного-единственного студента и  заставляла его «учиться, учиться и учиться, как завещал великий …». Новаторство жены заключалось в умелом сочетании теоретического курса и прикладной физической практики.  Ручка у нее была нежной и маленькой, но регулярные оплеухи, попадая точно в цель, необыкновенно способствовали прочному усвоению материала.

Аксенов, будучи богатырского роста и  сбитого тела, никак не мог  отвечать  симметрично и только его ворчание,  больше напоминавшее мурлыканье, заводило супругу еще больше, и воспитательный урок  растягивался на многие минуты, а правильнее сказать – на многие лета!  В конце каждого такого педагогического истязания Аксенов, словно пушинку, поднимал Марину на руки. осторожно укладывал на  безразмерную софу,  целовал в пульсирующую венку на левом виске и оставлял ее в одиночестве  дожидаться прихода Зубра  глубоко за полночь. Зубром она стала называть Аксенова после поездки по пятидневной путевке в Белоруссию.  В Беловежской пуще, где Аксеновы пробыли полдня, самое сильное впечатление они получили от прохаживающих вдоль изгороди могучих животных.

— Аксенов, ты похож на этого грозного самца! Я буду тебя звать зубром! Милое имя  Игорёк – это не про тебя, а вот животное с огромной головой и могучим торсом – это ты и есть!

Одна беда, «Зубриху» под стать Аксенову, они найти не смогли. Бегала невдалеке грациозная олениха, но со школы  Аксенов помнил, что «в одну телегу  впрячь не можно коня и трепетную лань», а тут целый зубр…

Вот уже две недели он не был дома, скучал безумно о дочери, да и капризная «Леди Сухомлинская», как именовал ее порой Аксенов, появлялась сейчас исключительно в позитивных уголках памяти. В эти проклятые дни  он  вспоминал свою жизнь, как милую сказку  Андерсена.

В ночь на 9 мая Аксенов ощутил озноб и першение в горле. К утру уже не было сомнений, что он спалился. Пот лил ручьем и он плавал в жидкой соли, словно ребенок  в корыте, где на дне лежала нежная грудничковая пеленка. Вставая,  с трудом преодолел  необычную слабость, медленно подошел к раковине и увидел в зеркале  тень прежнего Аксенова. Неужели за несколько часов вирус способен так мощно поработать?  Раздался марш «Прощание Славянки», установленный им  неделю назад в качестве рингтона на свой айфон,  накануне Дня Победы.

— Зубр, привет, — прошелестел голосок Марины.

— Привет, — буркнул Аксенов  и тут же получил виртуальную оплеуху,

— Ты чего хрипишь, как после перепоя? Набрался вчера со своими? Переусердствовал, полоща  горло?  Нам со Светланкой алкаш нафиг не нужен! Не пустим тебя на порог после этой заразы!

— Да я сейчас и не дополз бы, — прошептал Аксенов мимо айфона.

— Чего молчишь, сказать нечего? Светланка, скажи отцу свое веское слово!

— Папочка, ты скоро вернешься домой, ты так и не дочитал мне «Девочку, наступившую на хлеб»!

— Уже скоро, родная! Мне сейчас пора на планерку,  а завтра или послезавтра встретимся! – прохрипел Аксенов и вновь обрадовался, что на Новый год купил и подарил дочери замечательно-толстенную книгу сказок Андерсена, подарочного издания, с золотым тиснением и лощеной бумагой.

Не заходя в ординаторскую, он проследовал в красную зону, дошел до угловой палаты, где похрапывал выздоравливающий дед и плюхнулся на соседнюю койку. Нажав на кнопку звонка, надев на лицо маску-респиратор, он вызвал постовую сестричку,  Айгуль,  и прохрипел ей тихим голосом:

— Айгуль, загляни на планерку  и сообщи, что я заболел, лег на койку, а дежурство сдам через Айфон.

Спустя час  он очнулся от полусна, почувствовал на лбу шершавую ладонь соседа.

—  Доктор, ты чего? Неуж,  загремел? Бедняга!

Аксенов лежал на спине, смотрел в потолок и тихо бубнил одно из любимых творений забытого Тютчева:

Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые!
Его призвали всеблагие
Как собеседника на пир.
Он их высоких зрелищ зритель,
Он в их совет допущен был —
И заживо, как небожитель,
Из чаши их бессмертье пил!

— Будем живы, не помрем, дед. Я блаженный,  выкарабкаюсь!

Через неделю Аксенов покинул сей мир в его минуты роковые.  Говорят, что жена убивалась, сидя возле гроба и проклиная  «эту сволочную работу»  мужа.  А Светланка, вернувшись с похорон отца, достала  из дубового книжного шкафа красивую синюю книгу, с трудом взгромоздила ее на стол,  открыла фолиант по закладке на 862 странице и, прочитав важную фразу, переиначила ее и, размазывая слезы на лице, проговорила, глядя в лицо матери:

— Я бы тоже отдала свой кукольный домик, только бы папе позволили вернуться на землю! Бедный, бедный папочка!

Беккер Исаак Михайлович, член Союза российских писателей

Фото: img3.dp.ru

Ранее в рубрике: